Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

Лайфлист 2019

После составления интеллект-карты я нечаянно наткнулась в сети на еще одну прикольную форму проектирования будущего – лайфлист. В принципе, это тот же список задач, но похожий не столько на планирование, сколько на записанные идеи, как расширить свой жизненный опыт, разнообразить привычный ход вещей и наполнить новыми впечатлениями и интересами собственную жизнь. Я подумала, что это невероятно прикольно и полезно, а потому решила подключиться к движухе и создать свой список из ста пунктов, о выполнении которых буду отчитываться в блоге.

Процесс был долгим и сложным. Оказалось, это очень непросто – придумать сто интересных задач. Я намеренно не включала сюда профессиональные цели и материальные объекты, которые хочется заполучить, обходила давно задуманные идеи в творчестве. Пока сто пунктов не набралось, но и пятидесяти с хвостиком вполне хватит на год. Я даже уверенна, что не осилю все это за год, но почему бы и не попробовать вложиться? Буду дополнять список по мере появления новых идей. Поехали! Посмотрим, что получится из всего этого безобразия...

Лайфлист 2019

1. Подняться в воздух на воздушном шаре
2. Пройти вижн квест
3. Запустить воздушного змея
4. Научиться играть на диджериду
5. Освоить фотошоп
6. Пройти курсы фотографии
7. Покататься на SUP board
8. Разбить пару-тройку тарелок с громким криком
9. Сходить на пленэр
10. Играть на рейнстике
Collapse )
  • Current Music
    Yeah Yeah Yeahs - Gold Lion
  • Tags

+1 игрушка октября - "Эмпатио"

Эмпатио

Не удержалась, все-таки. Еще одну игрушку настольную приобрела. Очень уж любопытная вещь получилась у польской компании Granna, не каждый день выпускаются игры, развивающие эмпатию. Каждый игрок получает барометр эмоций, где переживания заданы не словами, а выражениями лица, которые имеют некоторую свободу для интерпретаций. Один игрок становится героем и получает особый барометр с особенной стрелкой с цифрами. Из колоды карт герой вытаскивает одну карту.

Каждая карточка изображает небольшой сюжет с двумя персонажами. Второй игрок в круге выбирает, кто на карточке наш герой, и таким образом может изменить его пол ) Третий игрок по кругу сочиняет историю про героя по мотивам карточки, которая начинается словами «Что бы ты почувствовал, если бы…». Герой на своем барометре выбирает соответствующую эмоцию, остальные игроки тоже выбирают эмоцию. Затем барометры открываются. Угадавшие эмоцию, как и герой, получают баллы и продвигаются по игровому полю. Если эмоцию никто не угадал, герой не получает очков. Таким образом, игра помогает игрокам не мудрить и не выпендриваться.

Затем героем становится следующий участник. Выигрывает, быстрее всех добираясь до конца, самый эмпатичный игрок. Уже испробовала игру на занятиях, в целом, она оправдала ожидания, но эффект очень сильно зависит от того, какие истории удается сочинять игрокам. Некоторые играют слишком прямолинейно, сочиняя однозначные истории. Тем не менее, даже так играть довольно интересно. Нестандартная игра, очень рекомендую для детей и подростков. Креативным взрослым тоже может быть прикольно.

  • Current Music
    Motanka - Bosymy Nizhkamy
  • Tags

Прошлогодний пикник

Пикник

Вчера я замутила грандиозную поездку в Тростянец, который нужно было обойти за четыре часа, чтобы успеть на последний автобус в Харьков. Сегодня я еле подняла себя с кровати. Вчерашний ранний подъем, жара, часы в автобусе по украинским дорогам и бесконечные пешие прогулки сделали свое дело. Тем не менее, хотелось чего-то особенного в это воскресенье, и тогда я вспомнила, что еще прошлым летом хотела выбраться на пикник, пригласив сестру пожарить грибочки на костре. Не прошло и года, как замысел воплотился в жизнь ) Мы запаслись веганскими сэндвичами, грибочками, соком и голубикой на десерт (я еще не ела голубику этим летом!), нашли замечательную поляну в Лесопарке и чудесно провели время на природе. Сестра с восторгом наблюдала, как я развожу костер ) Даже тот факт, что с сухим спиртом это может сделать каждый, похоже, не понизил мою крутизну в ее глазах )

Мне тоже было приятно разводить костер. Впервые, на самом деле, я это делала самостоятельно. Обычно я участвую в поиске дров, но костер разводят мужчины. Так интересно быть в этом вопросе автономной. С грибами же сестра справлялась куда лучше моего. Я была грибным неудачником – мои грибы постоянно оказывались в костре ( Вообще, так мало нужно, чтобы день прошел хорошо. Я не устаю удивляться тому, как много замечательных вещей нам абсолютно доступны в любую минуту! Когда я канцелярским ножом стругала веточки, чтобы нанизать на них грибы, сидя возле костра, прям почувствовала себя героем Don’t Starve, крафтящим себе пристанище и еду на ночь. Очень приятно теперь сидеть с пахнущими костром волосами и читать книжку про Муми-Троллей. Август начался хорошо…

(no subject)

Приключилось у меня недавно забавное приключение. В одно воскресенье я ехала на занятие, и как всегда забежала в небольшую фотостудию, чтобы распечатать у них необходимые мне материалы. Студия была открыта, но мужики дружно гребли вениками, выдирали траву из плитки и что-то чистили, они сказали мне, что у них воскресник субботник, и они не работают. Я была просто в ужасе, времени до занятия оставалось совсем немного, искать другие варианты было просто некогда, да и поблизости, я знаю это наверняка, ничего больше не работает в воскресенье. В расстроенных чувствах я сказала, что это просто катастрофа для меня и попросила пойти на встречу. Мужики сказали: «Нет, мы не работаем, у нас уборка территории. Разве что, если вы готовы нам помочь». Поразмыслив пару секунд я приняла единственно правильное решение: «Я готова помогать».

Мужики слегка удивились, а потом один из них отдал мне свой веник, и пошел распечатывать мой материал. Я принялась активно махать веником, но не прошло и трех минут, как распечатка была окончена. Мне отдали мои бумаги, и даже отказались брать деньги, заявив, что я их заработала. Я сначала отнекивалась, потому что три минуты махания веником работой не считаю, но увидев полную непреклонность, согласилась. Оказалось, что сотрудники так прикалывались со всех, кто приходил в студию, но я была вторым человеком, согласившимся помочь. Выслушав комплименты в свой адрес и поблагодарив мужчин, я побежала довольная и в прекрасном настроении на занятие, только слегка опоздав. Оказалось, что и повезет кому-то со мной, и трудолюбивая я, и ничего, что борщ не умею готовить, научусь )) Это было самое яркое начало дня в октябре. Надеюсь, что я тоже добавила в этот день мужчинам позитива, как они добавили мне.

Подарок для вашей вечной любви

Ну, какая девушка не мечтает, чтобы ей признался в вечной любви? И пусть, на самом деле, в вечную любовь мало кто верит, романтичности подобного признания это не отменяет. Но, конечно, столь возвышенные слова должны подкрепляться чем-то материальным, осязаемой вещью, которая будет постоянно напоминать о романтичном моменте. И лично я знаю, какая вещь идеально подойдет на роль напоминалки о вечной любви: изящное колечко со значком бесконечности!

Вполне символично, ведь слово «вечный» вполне можно заменить словом «бесконечный». Да, восьмое марта позади, но ведь это не единственный день, когда нужно говорить приятные слова и дарить любимым женщинам подарки? Так что, если решите купить кольцо бесконечность, пройдите по ссылке. Выбор достаточно большой: колечки серебряные, золотые, с камушками и даже замечательные подарочные коробочки имеются. Кстати, обязательно подумайте, что именно подходит вашей прекрасной половинке, чтобы не прогадать ))

Ален Клод Зульцер «Идеальный официант»


Идеальный специалист – тот, кто справляется со своей работой на сто процентов, исполняет свою роль с величайшим мастерством, обладает совершенными навыками и глубокими знаниями выбранной области. А что, если идеальным становится представитель обслуживающей сферы, например, официант? Какой отпечаток на его личность окажут его услужливые навыки и прекрасное понимание психологии отношений клиентов с обслугой? Какую роль будет он играть в своей повседневной жизни? Сможет ли в отношениях с другими людьми не быть официантом? На эти вопросы автор не дает прямых ответов, он лишь показывает истории двух молодых официантов.

Каждый из них идет своим путем, оставаясь идеальным официантом. В центре повествования, конечно же, находится любовь. И она не принимает отчетливых форм, ведь каждый может смотреть на мир только своими глазами, и мы никогда не сможем разглядеть чувства другого, сокрытые в потемках его души. А была ли любовь? Была ли она ответная? Была ли она принесена в жертву? Хранилась ли она где-то в глубине, как сокровище из прошлого? Или была, как искра, потухшая молниеносно, была ли он безответна, была ли отброшена за ненадобностью и стерта с легкостью, как следы на песке новой волной? Каждый найдет свой ответ, читая роман швейцарского писателя, оставляющий тоскливое послевкусие настоящей жизненной драмы во рту.

Кэтрин Сильвер. Зависть к матке. Продолжение.

Продолжение психоаналитической статьи Кэтрин Сильвер, переведенной мной с английского языка в аццких муках, а потому все-таки выкладываемой сюда, в блог, вопреки его явно не подходящему формату. Первая часть тут. Всем интересующимся приятного чтения, остальные могут идти мимо, и даже лесом.

2. Зависть к матке и проект модерна

Современность, организованная вокруг идей Просвещения о рациональном мышлении, сдерживаемом эго и распространением визуальной технонауки, ожесточила расстояние между объектом и субъектом и провозгласила изолированный, идеализированный и цивилизованный взгляд на человека и оставила мало ответственности перед Другим. Проект модерна, структурированный вокруг параноидных проекций зависти и нарциссизма, основан на потребности доминировать над внешним и внутренним пространством и регулировать существование виртуальных/будущих популяций [7, стр. 131]. Матка, как пространство потенциальностей, является средством производства тел, а также оспариваемой территорией магических излияний, научных экспериментов и государственной силы.

За стремлением цивилизовать матку спрятан страх женской вагины, как источника эротического удовольствия. Репродуктивные технологии стараются управлять сексуальностью, увеличивая контроль над женскими телами. Медикализация матки и союз репродуктивной науки с милитаристской технологией являются проектами современности. В патриархальных обществах магическая связь между сексуальностью и репродукцией регулировалась через ритуалы, такие как женское обрезание. В современных обществах скрытая связь между вагиной, как источником удовольствия и маткой, как источником репродукции привела к переопределению беременности как «болезни» подлежащей леченью докторами в условиях больниц.

С современной наукой, матка становится местом меньшей мистики, большей видимости и научного лечения. Лазерные лучи, ультразвуковые технологии, манипуляции с ДНК и техно-научная визуальная культура изменили матку, как тайное, тихое и магическое место, на место явных научных манипуляций. Взгляд на матку, как тайное пространство был заменен комплексом пониманий взаимосвязей, иногда смертельных, между матерью и ее зародышем, где происходит борьба за питательные вещества, как показано в экспериментах о том, как плацента агрессивно отращивает кровяные сосуды, которые вторгаются в ткани матери, чтобы извлекать питательные вещества. Ученые продемонстрировали молекулярно-генетические шаги, посредством которых воспоминания объединены через генетическую адаптацию. В таком пространстве то, что мы наблюдаем, это биогенетический конфликт между поколениями и передача телесных воспоминаний с глубокими бессознательными корнями, которые выходят за традиционные взгляды на отношения зародыш - материнское тело. [Читать дальше]

Использование современных технологий, таких как ультразвук и визуализация зародыша породили чувства насильной связанности с «не рожденным ребенком». Эти технологические практики в больницах и офисах докторов являются путями «гуманизировать» зародыш, ведущими к бессознательному эмоциональному прикреплению через силу визуализации, что делает решения сделать аборт более сложными. Такие медицинские практики, поддерживаемые государственными законами и поощряемые культурными ожиданиями, рассматривающими связь между матерью и ребенком, продвигают консервативную политическую повестку дня вокруг «культуры жизни», которая фактически ослабляет выбор женщин касательно результата их беременностей [8, стр. 231-232].

В политических понятиях зависть к матке может быть понята, как желание правительства контролировать будущие (ре)продукции отобранных человеческих существ – рабочих, солдат и т.д. (как, к примеру, нацистская попытка создать высшую арийскую нацию). Как хорошо показал Фрейд, матка, как воображаемое пространство, использовалась, чтобы мобилизировать нарциссическое желание и перенести личные социальные тревоги на социальный порядок. Сегодня, извлечение яйцеклетки из матки и создание банков спермы, которые объективируют части тела, обеспечивают «будущее», которое вписывает мужской нарциссизм в политическую и фаллическую экономику желания бессмертия. Потребность контролировать материнские тела и отреагирование эротических желаний работают в этом случае. Прежде чем идти дальше в аргументации, рассматривающей матку и зависть к матке, как политизированный аспект контроля в современности, необходимо сравнить западные развитые нации, где контроль над женскими телами все больше бюрократически и идеологически управляем, с беднейшими местами в мире, где жизнь, особенно жизнь ребенка, не является ценностью само собой разумеющейся. В последнее время политизация матки принимает форму насильственных, сексуально заряженных и смертоносных атак, использующих матку, как оружие против наиболее уязвимых слоев населения.

В технологически развитых и компетентных экономических системах, таких как Соединенные Штаты, беременность/полная матка определяется (ре)продуктивными правами (государственный контроль беременности и женских тел), которые касаются вопросов личного выбора и правами приватности. Несмотря на успех женщин в социоэкономических сферах последние десятилетия, защита репродуктивных прав и сексуальных выборов для женщин были оспорены и находятся в опасности быть потерянными. Те же самые процессы, к слову, имеют место в контроле над сексуальностью геев, лесбиянок, транссексуалов, бисексуалов и заключенных. Государственный контроль над сексуальностью (навязывающий гетеро - нормативность) и ограничение репродуктивных прав (права на аборт) усилились, подталкиваемые религиозными паранойяльными идеологиями вместе с капиталистическим рыночно управляемым поиском еще более искушенного технологического развития репродуктивных технологий. Такой контроль дает больше преимуществ политической элите, в большей мере, из классов уровня выше среднего и богатым людям при подвергании опасности и принесении в жертву более бедного населения. Кэрол Сэнгер, адвокат в колумбийской юридической школе, показал как в Соединенных Штатах под прикрытием защиты детских жизней через законы о детской безопасности, произошло переопределение, которое связывает аборт с убийством ребенка. Риторика, использованная чтобы контролировать матку, заключалась в усилении «культуры жизни», решительно ограничивая и делегитимируя выборы, открытые беременным женщинам, касательно контроля их тел путями, которые вовлекают комплексное взаимодействие семейных ценностей, технологии и законов. Бедные женщины являются особенной целью такого контроля. Все же мы также видим бессознательное коллективное сопротивление социальному контролю сексуальности и политическим манипуляциям с маткой. Во многих постиндустриальных обществах, таких как Италия, Ирландия, Япония, нормы фертильности падают ниже уровня замены. Не отрицая роли материальных и экономических принуждений в контролировании размера семьи, можно утверждать, что наблюдается форма коллективного бессознательного сопротивления.

В Японии, стране с одним из самых высоких стандартов жизни и самым низким уровнем фертильности, правительство старается поощрять большие семьи, но без особого успеха. Несмотря на центральность семьи в японской культуре, женщины снижают свою фертильность. Возможно, женщины в Японии отказываются подчиняться социоэкономической системе, которая лишает их полноценного участия в экономике, завлекает их в домашнюю жизнь и делает их частью семейной наемно-рабочей системы, направленной на увеличение производительности компаний и прибыльности за их счет. Используя формулировку Кристевы, женщины, как кастрированный Другой, не имеют равного допуска к символическому порядку вокруг Закона Отца. Женская способность противостоять символическому порядку исходит из позиции «аутсайдеров», из которой женщины могут более легко сказать «нет». Их бессознательная сила исходит из ниспровержения отцовского порядка в опыте преэдипальных, нарциссических телесных переживаний, материнской зависимости и телесных удовольствий с их детьми в условиях отсутствующего реального отца/мужа в ежедневной семейной жизни.

В бедных странах, напротив, беременные женщины и их зародыши истощаются, проигрывая битву за питательные вещества, для того, чтобы воплотить фантазию о контроле над мифическим этнически чистым «материнством», которое функционирует за счет реальных живущих матерей. В этих странах отсутствие основных ресурсов, ограниченный доступ к медицинскому оборудованию и политические манипуляции сексуальностью (секс-торговля и распространение СПИДа) воплощают финансовые, политические и эротические потребности немногих за счет порабощения и эксплуатации остального населения. То, что мы наблюдаем это использование биополитики для маргинализации, наложения штампов незаконнорожденности и уничтожения населения во имя этнической, расовой и национальной борьбы за коллективную личность. Параноидный бред и коллективное отреагирование, вовлеченные в этот процесс, одновременно создают и уничтожают группы, переплетая сексуальные желания, чрезмерные удовольствия, доминирование и деструктивность, поддерживаемые рациональным использованием технонауки и военного аппарата. Боллас описывает эти формы коллективной паранойи как фашистские состояния ума: «Что является тем мужским материнством, на которое ссылается Муссолини? Разве это не лагеря смерти, где живущие принесены в контейнеры, лишены своей культуры, своих любимых, своих взрослых характеров и превращены в странные зародыши, в конечном счете, для того, чтобы быть убитыми в этой смертельной матке?» [9, стр. 205].

Контроль над маткой с помощью насилия и доминирования сегодня происходит преимущественно в бедных развивающихся нациях через массовое насилие, как части этнической чистки в Южной Африке, Боснии и Судане (Дарфур), к примеру, где бессознательное переплетение параноидного сексуального желания и деструктивности делает матку потенциальным политическим оружием в неуловимом и психотическом поиске коллективной (племенной/национальной) идентичности. Как показала трагедия в Дарфуре, матка, особенно молодых женщин, становится территорией одновременно захвата и уничтожения, местом геноцида будущих поколений. Насилие над женщинами для политических целей или в сфере потребления удовольствий, как в секс-торговле, порождает круг ярости и стыда, который оказывает влияние на душу всего сообщества: «Стыд как болезнь души оставляет женщину/мужчину обнаженным, побежденным, отчужденным и недостойным» [10, стр. 146-147]. Стыд терроризирует индивидов и группы, которые никогда не смогут избежать психического шрама такого травматического опыта. Стыд и желание смерти содержатся в травматизированной матке, полнота которой и видимость распространяют волны террора и позора на ближние и дальние земли.

Это хорошо иллюстрирует фильм «Черепахи умеют летать» иранского режиссера Бахмана Гобади о детях Курдистана накануне американского вторжения, протагонист, полный сил мальчик по прозвищу Сателлит, влюбляется в обаятельную девушку, которую последователь Юнга мог бы понять как его аниму. Когда фильм разворачивается, мы видим, что она и ее брат заботятся о маленьком мальчике, оставшемся без родителей из-за войны, и мы видим флэшбэк, в котором солдаты Садама Хуссейна насилуют ее. Она боится, что мальчик будет заклеймен, когда вырастет, а ее запятнанное положение, как жертвы насилия, будет преследовать ее всю жизнь. Сказать, что она зла на свою судьбу было бы преуменьшением. Смесь гордости, злости, отчаяния, стыда, вины, безнадежной красоты – тяжесть того, как работает общество или как не срабатывают его законы, войны, слепоты, беспомощной силы, детей без родителей, живущих в пещерах и заброшенных машинах, жизнь слишком тяжелая и невозможная. Глядящая вперед надежда Сателлита побудила в ней еще большее отчаяние, и она убивает ребенка и себя. Символ жизни становится символом смерти. Лучшее и худшее вместе одновременно.

Гобади отображает версию чего-то настоящего: ужасные условия жизни, социальное игнорирование, социальное давление, больные предубеждения о человеческой душе и теле, насилие, чувство изгнания, унижение, забота, боль того, что мы делаем по отношению друг к другу. Все это в красивейших горах, окружающих людскую порчу. Стремление героини к смерти – это что-то реальное внутри нас, суицидальный импульс, который более универсален, чем мы стремимся думать. Фрейд назвал это стремлением к смерти и сделал его квази-биологическим, шаг, который был дескредитирован.

Сателлит был полным энергии, продуктивным аспектом личности, организующим бездомных детей для выживания, с помощью работы и любви. Девочка, которая убила ребенка и себя является чем-то опустошенным в нас, чем-то, что не стоит лицом к жизни, тем, что, в конце концов, поддается травме и чувству невозможности. Она топит ребенка и прыгает с красивого утеса.

Научно-фантастические фильмы такие как «Внутреннее Пространство» Спилберга показывают паранойяльный, но не такой уж нереалистичный, взгляд на попытку контролировать внутреннее пространство семейной жизни через жизнь зародыша. Во многих научно-фантастических фильмах состояние мужской материнской заботы (т.е. политической сущности пытающейся вытеснить материнские тела из диадической связи) репрезентирует попытку взять на себя функции материнской заботы путем игнорирования материнского тела, отделяя плод от материнской матки, и возвращая его обратно с помощью технологического волшебства в королевстве эдипальной логики под авторитетом отца [11, стр. 90-92]. В этой научной фантастике паранойяльное состояние мужской материнской заботы, военное технологическое развитие используются для того, что завоевать матку и сохранить подверженного опасности зародыша во внешнем пространстве. В этой схеме скрытая цель государства увеличить возможность реализации авторитета отца таким способом, чтобы в домашней жизни материнское тело сделать несущественным.

Психоаналитическая теория была сформирована в проекте модерна, и в свою очередь содействует ему, так как имеет дело с концептуализацией материнского тела и гендерных отношений. В этом смысле она не нейтральна. Она основана на видении связанного «Я» организованного вокруг конфликтов, расколов, отделений и потерь как части символического порядка, который оставляет мало места для этической ответственности. В этом месте к теоретическому исследованию можно присоединить личную историю. Кэтрин Сильвер описывает горе, выходящее далеко за рамки выражения эдипальной борьбы. Горе, которое затрагивает сферы, где границы идентификации сливаются с чувствами глубокой печали и тоски по матери. Эта нарциссическая регрессия привнесла воспоминания об отношениях Кэтрин с ее матерью, которые всегда были близкими, возможно даже слишком, и попытки Кэтрин забеременеть сделали их еще ближе. В это время ее матери пошел восьмой десяток, а Кэтрин четвертый, возраст ее матери, когда она была рождена. Кэтрин была зла на систему, которая подвела ее, на бесполезные репродуктивные технологии, которые она пробовала, на мужчин, которые дистанцировались от нее, и, конечно, на свои собственные агрессивные навязчивые страхи. Когда она жаловалась на свою неспособность зачать, ее мать взяла ее руки в свои и сказала: «У тебя есть я! Я твой ребенок». В ее голосе не было осуждения, не звучал совет и какие-либо требования. Тогда, как описывает Кэтрин Сильвер, она не поняла, что значили эти «магические» слова. Ее первичной реакцией было услышать их как просьбу заботиться о матери, как она заботилась бы о ребенке, так как ее физическая сила и зрение ослабевали. Забота о матери в ее пожилые годы была ее обязанностью как дочери, и Кэтрин пыталась понять, как это связано с ее неудавшимися попытками забеременеть.

Позже она обнаружила связь. Ее мать не просила ее заботиться о ней; она соблазняла Кэтрин испытать глубокую связанность слияния и сепарации, которую может дать материнство. Она не просила, чтобы Кэтрин делала что-то для нее, но предлагала ей поле эмоциональной игры, которая касалась их обоих. Она говорила ей: «Используй меня, как объект любви». Предлагая свое тело ее заботе – прикосновение, кормление и уход за ней – она сочувствовала страданию дочери и ее желанию. Идея материнской заботы о матери, разделения фантазии о матке с ней была мощным эмоциональным опытом. Невербальным путем они создали пространство, где звуки (смех и музыка) и физический контакт стали центральными в коммуникации. Колыбельная матери Кэтрин «Я твой ребенок» позволила ей вытеснить свою заботу о физическом материнском теле с репродуктивными функциями полем привязанности к силам жизни, где границы между телами становятся открытыми и пористыми. Смерть и желания смерти, конечно, уже таились в Кэтрин и ее матери таким образом, что создали дополнительное измерение к жизни, позволяя глубокую эмпатию и сострадание. В то время Кэтрин не понимала и боялась видения своей матери сложности и разнообразия эмоциональных эффектов в заботе о матери/другом. Она описывает этот опыт, как движение от конкретности слов к разделяемому переживанию бытия. Негодования Кэтрин и гнев на «неудачу» своей матки, недоверие к социальной системе, злость на мужчин/отца и страх ее собственных креативных желаний стали постепенно меняться через много лет анализа через признание и принятие подарка матери Кэтрин – эмпатии и приобретения чувства изменчивости [6, стр. 423]. Именно это принятие ответственности по отношению к Другому как части этической субъективности в психическом пространстве, где границы между личным/политическим, собой/другим, мужчиной/женщиной растворены достаточно, чтобы создать креативное напряжение.

Заключение

Возвращаясь к креативным процессам в/в-между/вокруг матки, необходимо уйти от тотального взгляда фаллоса и зависти обладать видимыми и скрытыми вещами – пенисом/фаллосом или маткой – к мечтанию о матке как силе жизни, обособленной от конкретных тел. Такой подход не рассматривает зависть к матке, как оппозицию зависти к пенису. Он поворачивает нашу мысль от переживания раскола, столкновения с недостатком или потерей, к переживанию двойственности и разнородности желания, которое выглядит как возможности, а не бинарности. Пренатальные и внутриматочные состояния используются здесь как концептуальная модель для понимания новой парадигмы со-появления субъективности как часть-объекты и часть-субъекты, следуя работам Эттингер – феминистского психоаналитика и художницы – которая указывает на реконцептуализацию субъективизации вокруг идеи маточной формации разделяемых пограничных пространств, которые дополняют различные смыслы приложимые к фаллосу. Используя ее собственные слова: «Внутриматочная фемининная/пренатальная встреча репрезентирует, и может служить моделью, маточной формации субъективизации, в которой частичные субъекты, состоящие из со-появляющихся «Я» и «не-Я» одновременно живут в разделяемом пограничном пространстве, отличая друг друга, но во взаимном игнорировании, и разделяя их смешанный разнородный объект». Такой подход обеспечивает взгляд на субъективность, который выходит за формулировки Фрейда и Лакана, не отрицая их. В своей модели Эттингер деконструирует идею единства, целостности, предистории и эго как отдельных процессов. Маточная формация, представленная маткой, описывается как женское первичное измерение транссубъективной бессознательной связи, существующей прежде смотрящего фаллоса. Происходит сдвиг фокуса с визуальной метафоры властных отношений к событийности, со-появлению и со-воздействию частичных себя в процессе сепарации, вдоль общих границ без четкого разделения и сепарации Я/другой. Особые формы соединения, которые появляются из такой пренатальности, отражают «первичное» женское отличие, которое обходит дихотомию маскулинности и фемининности. Эти состояния со-субъективности, которые появляются во внутриматочном пространстве, являются женским преломлением, которое находится как в женщинах, так и в мужчинах – переплетение аффективных и умственных нитей – которое опровергает мнение о едином и дискретном говорящем субъекте. Становление говорящего субъекта не происходит только через сепарации и разрывы, но через столкновение между неизвестными частичными субъектами в разделяемых пограничных пространствах в матке/матрице. В этой модели матка не контейнер или просто орган репродукции, но пространство, где субъективность формируется через со-появление. Такая разделяемая со-субъективность развивается через эротизированные отпечатки и следы памяти из матки, которые сохраняются в течение всего времени жизни в перекрещивающемся, отдающем эхом пространстве процессов слияния и сепарации. Эта ретеоретизация субъективности вокруг анализа пренатальных состояний имеет этический и политический подтекст. Она добавляет к фрейдовскому взгляду на проекцию, как защиту от внутреннего насилия в понятиях «мы против них», анализ Кляйн разрыва между «хорошей» и «плохой» грудью, или анализы интерсубъективности между граничащими субъектами. Модель со-появления предлагает взгляд на субъективизацию, как на процесс идентификации, основанный на «этике гостеприимности», где разделяемая ответственность резонирует в сочувствующем союзе с Другостью. Процесс со-появления, который продолжается в течение всей жизни, между часть-я и часть-мать/другой обеспечивает двусмысленные, противоречивые и множественные пути к связности. Это повышает способность к пониманию и принятию Другости, именно это, незнакомец, таинственная двойственность внутри себя, путь изменения деспотических бинарных разделений между я/другой, живое/неодушевленное, человек/нечеловек. При таком рассмотрении зависти к матке и материнства, наше понимание и чувства сдвигаются с фокуса визуализации к пространству транссубъективизации и со-появления, которые децентрируют эдипальную логику. Этот сдвиг вовлекает способность уйти от конкретных представлений, от фантазий о целостности, в поисках нирваны, и от желания господства и доминирования внутреннего над внешним пространством. Юлия Кристева отражает этот сдвиг к (дез)идентификации, разнородности и женскому преломлению, кладя в основание такой путь мышления: «Очевидно, Я есть всего лишь подобное кому-то еще: подражательная логика пришествия эго, объектов и знаков. Но когда я ищу (себя), теряю (себя) или переживаю эротически окрашенное наслаждение – тогда «Я» разнородно». Матка представляет собой пространство в-между, вместилище энергий и возбуждений, виртуальную матку, где проживают женские желания, дышащее пространство сонастройки и креативности, выходящее за рамки фаллического языка и гендера, которое выражается в эстетическом поле и особенно в психоаналитической встрече. Ранние психоаналитики, особенно женщины, понимали пагубное взаимодействие зависти, паранойяльных страхов и желания господства и доминирования над предположительно кастрированными субъектами и тем, что они символизируют. Нам необходимо выйти за рамки проекта модерна и совершить скачок воображения, чтобы признать мистику матки, отделенную от конкретных индивидуумов и коллективных тел. Колебание аффектов и энергий, которые происходят с со-появлением, могут вскрыть категоризацию «внутри/снаружи», отодвигая основанные на телесности субъективности зависти к матке в дающие жизнь потоки. Психоаналитические и социополитические представления начинают проявлять это изменение привязанности к чувству унитарной самости, бинарного мышления и территориальности. Говорящий субъект позиционирован через проникновение в пористые пограничные пространства в мире множественности и частичного столкновения с Другостью, которая может поддерживать чувство разделяемой ответственности.

Список литературы
1. Horney, K. (1932). The dread of woman. Internat. J. Psycho-Anal., 13:348-360, USA
2. Freud, S. (1919). The uncanny. Standard ed., 17:219-226, Austria
3. Mitchell, J. (2000). Mad men and Medusas: Reclaiming hysteria. New York: Basic Books (pp. 128-131), USA
4. Kittay, E.F. (1998). Mastering envy: From Freud’s narcissistic wounds, to Bettelheim’s symbolic wounds to a vision of healing. In N. Burke, ed., Gender envy (pp. 159-171). New York: Routledge, USA
5. Brennan, T. (1993). The foundational fantasy. In N. Burke, ed., Gender envy (pp. 286-295). New York: Routledge, 1998, USA
6. Silver, C. (2007). Womb envy: Loss and Grief of the Maternal Body. Psychoanalytic Review, 94 (3), June 2007, p. 414-416, 419, 422-423, USA
7. Brennan, T. (2000). Exhausting modernity: Grounds for a new economy. New York: Routledge, p. 131-135, USA
8. Silver, C. (2006). Leaking affections: A socio-psychoanalytic view. In N. Baueur – Naglin, ed., Cut loose (pp. 196-289). Piscataway, N.J.: Rutgers University Press, USA
9. Bollas, C. (1992). Being a character. New York: Hill & Wang, p. 205, UK
10. Tomkins, S. (1995). Shame and its sisters: A Silvan Tomkins reader (Eve Kosofsky Sedwick & A. Frank, eds.). Durham, NC: Duke University Press, pp. 146-148, USA
11. Сlough, P. (1992). The end(s) of ethnography: From realism to social criticism. New York: Peter Lang, pp. 90-92, UK

Кэтрин Сильвер. Зависть к матке.

Долго думала, но все-таки решилась опубликовать свою, пусть и корявую, но попытку перевода статьи современного англоязычного психоаналитика Кэтрин Сильвер. Конечно, это совершенно не вписывается в концепцию этого блога, но не все ли равно? В конце концов, на перевод статьи у меня ушло очень много сил и времени, и то это стало возможным, потому что свою помощь мне оказало Агентство переводов Серебряный Герб. Почему это нелегко? Да потому, что психоаналитические статьи непросто понимать и на своем родном языке, что уж говорить об английском. Более того, непросто понять современный психоанализ тем, для кого он закончился неофрейдистами, в лучшем случае. Но статья представляет огромный интерес, особенно для всех тех, кому не безразличен феминистический психоанализ. Все эти причины подвигли меня на публикацию. Местами вышло не очень красиво и понятно, некоторые места были изменены мной, потому что перевести их я могла лишь дословно, нарушив логику повествования. Ну-с, не обессудьте. Надеюсь, что это будет полезно кому-нибудь в просторах мировой паутины. Публикую по частям, весь текст разом не поместится.

Введение

В пубертате нормальный мальчик уже приобрел сознательное знание о вагине, но то, чего он боится в женщинах это нечто жуткое, незнакомое и мистическое [1, стр. 350]. Фрейд в работе «Жуткое» обсуждает неопределенные связи между живыми и неодушевленными телами, двойное, непроизвольное повторение, таинственное, и фантазии о матке. Жуткий эффект возникает, когда различие между воображением и реальностью становится неясным, когда вещи, которые до сих пор рассматривали как воображаемые, появляются перед нами в реальности, или когда символ вбирает все функции вещи, которую он символизирует. Примером у Фрейда служит связь между страхом кастрации, страхом потерять зрение и страхом смерти отца [2, стр. 223]. Матка как жуткая Другость, это двойственность – я и еще не я – внутри меня. Мы привлечены к этой двойственности воображаемой пуповиной, где влечение к смерти действует через летальное желание слияния с матерью/другим. Матка, как форма «отказа» ставит вопросы о границах, которые угрожают идентичности через двусмысленность и насилие отрицанием материнского/другого тела. Под «отказом» Кристева понимает амбивалентность и жестокость, которая сохраняет то, что существовало в архаизме преобъектных отношений, в незапамятной жестокости, с которой тело становится отделенным от другого тела для того, чтобы быть. Она описывает отказ, как операцию психики, через которую субъективная и групповая идентичность создаются за счет исключения всего, что несет угрозу собственной (или групповой) границе. Основной угрозой для молодого субъекта является его зависимость от материнского организма. Таким образом, отказ фундаментально связан с материнской функцией, а матереубийство наша жизненная необходимость, поскольку для того, чтобы стать субъектом (в рамках патриархальной культуры), мы должны отказаться от материнского тела.

[Spoiler (click to open)]

В отличие от Кристевой французский теоретик Люси Иригарей менее заинтересована в стирании половых различий, чем в реконструкции и переопределении феминного. Теория феминности Иригарей концентрирует наше внимание на отношениях матери и дочери. Женская сексуальность описана здесь не как недостаток, не как "кастрированная", но как множественная, проникающая, избыточная, не скованная границами, как идеализированная концепция.

Являясь экзистенциалисткой, Симона де Бовуар принимает тезис Сартра о том, что «существование предшествует сущности», из чего следует, что «женщиной не рождаются, ею становятся». В её анализе основное внимание уделяется «Женщине» (социальному конструкту) как «Другому» — именно это Бовуар определяет в качестве основы женского угнетения. Она утверждает, что женщина исторически считается девиантной и ненормальной. Развитие теоретических направлений феминизма, повсеместное распространение феминистского сознания не могли не оказать влияния на дальнейшие поиски альтернатив стереотипа полоролевой идентификации. Кроме "собственно" женского движения и феминизма, альтернативные пути связаны с феминистским движением мужчин и изменением представлений о мужественности и мужской роли; с "открытием" бисексуальности и феномена групповых семей; с новыми интерпретациями феноменов транссексуализма, трансвестизма, садомазохизма. Парадоксы изменения половых ролей, отклонения от общепринятых норм производят сильное впечатление. Исследования бисексуальности, гомосексуальности демонстрируют многообразие форм человеческого существования, сложность и бесконечность поиска "Я", своей индивидуальности, своей идентичности.

Таким образом психоаналитические феминистки объявили войну мифам о женщинах и вносят вклад в построение теории женского самым различным образом. Они освещают проблему механизмов, благодаря которым конструируется фантазия "женщины" и "мужчины", показывая нам, каким образом мы можем разделять эти фантазии и как им сопротивляться. Несмотря на различия в этих теориях, все они сосредоточивают наше внимание на процессах подавления, которые происходят на бессознательном уровне. Эти процессы должны быть осознаны, чтобы можно было говорить об их трансформации.

1. Опасная матка

В античности матка определялась как опасное место – в греческой мифологии злая собака жила там; в христианстве она была местом греха, в котором находилось зло; с раннего христианства она рассматривалась как место страдания; а в эпоху модерна она стала местом грязи, инфекции и опасности. Начиная с 17 века родовые муки матки стали связываться с нервами, как источником истерических симптомов, таких как паралич и невозможность говорить; позже желающая матка стала выражением мозговой дисфункции, отражающей избыток сексуального желания, блуждающий аффект, который двигается через женское тело в поисках сексуального удовлетворения. В целом, важно отметить стойкие и однородные взгляды на матку как на угрозу социальному порядку, а также феминизацию истерических симптомов как результат современности [3, стр. 128-131]. Матка, наполненная ли злой собакой или сексуальными желаниями, как блуждающий телесный аффект, который должен быть контролируем социальными институтами и символическими системами, дисциплинируемым через самоограничение, и переживаемым как интернализированные тревоги и страх кастрации, материнская сила и женская эротичность [4].

Устойчивость этих исторически негативных взглядов о матке во времени и пространстве шокирующая. В традиционной психоаналитической теории женщины описываются как желающие пенис/фаллос и силу, которую он символизирует. Однако намного меньше было сказано о мужском желании женской возможности беременности и деторождения. Еще меньше рассматривалось переосмысление субъективности за бинарной категоризацией Я/Другой, мужчина и женщина.

1.1. Зависть к матке и доминантность визуального в психоанализе

Психоанализ осуществляет форму теоретизирования о доминантности фаллического и тиранию внутреннего глаза/я. Эта связь между видением, желанием и завистью, так четко установленная Фрейдом в его анализе первой детской галлюцинации о материнской груди, является агрессивным желанием, которое дает приоритет визуальной способности к воображению над другими чувствами. Для Кляйн и Лакана зависть/зрение связаны с параноидной позицией и потребностью контролировать и доминировать над матерью/другим. Тереза Бренан предполагает, что именно эта способность к визуальной галлюцинации дает возможность субъекту переживать ситуацию, в которой желание и телесные действия становятся слитыми, где фокус находится на отделении от Другого скорее, чем на чувствах соединенности с матерью/другим. То, что важно это визуальное появление «вещи», а не процесса, который приводит к существу. Бренан далее утверждает, что удивительная визуальная сила галлюцинации связана с самого начала с желанием всемогущества. Эта связь между объективированием и визуализацией хорошо демонстрируется концептом «Паноптикон», который показывает, как визуальные механизмы контроля являются ядром связи силы/знания в современности. Визуальная культура контроля становится интернализированной и в свою очередь формирует то, как выглядит тело, также как и то, как выглядит мать и как вынашивает своего ребенка. Для Бренан зависть (один из семи смертных грехов) не только желание обладания матерью/другим, но и соперничество и разрушение источника самой жизни, включая окружающую среду (мать земля), делая современность главным образом эрой параноидного эго [5, стр. 290-291].

Ранние психоаналитики, особенно женщины, оспаривали взгляд Фрейда на женское развитие (Карен Хорни, Джоан Ривьер, Сьюзан Иссакс, Мелани Кляйн, Паула Хайманн, Джозин Мюллер, Георг Гроддек и Эрих Фромм). Женщины психоаналитики 1930х годов понимали зависть к пенису как защиту от страха кастрации. Его сексуализированный (истерический) страх процесса рождения и страх женщин привели его к формулированию женщины как недоразвитой и инфантильной, неполноценного мужчины. Женское желание становится невидимым, спрятанным в мистических процессах, пребывающих в ее теле. Взгляд Фрейда на сексуальную дифференциацию, в которой фаллос рассматривается как фактор психического развития мальчиков и девочек, был оспорен Карен Хорни и Мелани Кляйн. Они анализируют зависть к матке, которой объясняется бессознательная проекция и инверсия мужского взгляда, и страхи материнской силы. Термин «зависть к матке» отсылает к мужским бессознательным желаниям, относящимся к их страху и зависти к женской способности к беременности, материнству, лактации и гармоничности.

Страх женских скрытых сил отражен в колебании между видением/не видением, которое является центром визуальной технической и научной культуры и теле-технологий, которые доминируют в модерне и формируют психоаналитическое мышление. Нарцисс умер, когда заглянул в свое отражение в воде; Эдип выкалывает глаза, когда узнает об убийстве отца и инцесте. Теория воображение Лакана базируется на визуальной регистрации игры присутствия/отсутствия. Ребенок Лакана смотря в зеркало, создает иллюзию целостности и вовлекается в процесс неузнавания. «Я» возникает через взгляд матери/другого вместе с входом в символический порядок и приобретением языка (части визуальной регистрации) организованного вокруг Закона Отца. Модели сексуального развития Фрейда и Лакана основаны на предположениях о сепарации и потерях, на бинарной модели гендерной дифференциации. Женская сексуальность рассматривается как недостаток или отсутствие, которое начинает защитно заполняться языком зависти к пенису, создавая негативное пространство в отношении к фаллосу и обеспечивая параноидное уверение в кастрационной тревоге. На более глубоком уровне мужские страхи прячут бессознательное желание быть женщиной и тревожащие чувства неадекватности и уязвимости, которые возникают в мальчиках в отношениях с их могущественными матерями. Это спрятанное качество матки сопровождает мужскую слепоту и отрицание, которые в свою очередь поощряют их сексуализированные фантазии о захвате и контролировании матки. Комические книги и фильмы голливудской научной фантастики, изображающие соблазнительный ужас путешествий обратно в матку иллюстрируют такие фантазии.

Желание пениса/фаллоса и того, что он символизирует, как часть процесса сепарации от матери/другого, является корнем чувств самопрезрения и стыда у женщин. Женщины, рассматриваемые, особенно незнакомцами, часто выражают чувства смущения, стеснения и стыда из-за ощущения, что они объективированы, что переживается как сексуальное, хищное. Чувства стыда и унижения не выражаются вербально, но переживаются на языке тела (покраснение и опускание глаз), что усиливает эти самые чувства обратной связью, как пристыженность чьим-то стыдом. Эти чувства унижения-стыда соединяются с желанием и возбуждением от рассматривания и становления потенциальным субъектом желания. Кэтрин Сильвер описывает пациентку, которая была травмирована в раннем детстве, она чувствовала, что она не существует, что невидима. Она совладала с чувством стыда, не будучи увиденной, будучи никем, создавая фантазм идеальной дочери, матери и пациента. Будучи невидимой как ребенок, она старалась стать видимой уничтожая части себя, прячась за этим эго-идеалом. Она верила, что подчиняясь этому эго-идеалу, она получит признание, которого она отчаянно желала. Ее потребность выражать себя и понять, кто она оставалась замаскированной долгое время под попыткой быть «хорошей». Фантазия перфекции, которую воплощает эго-идеал – это другая сторона неузнавания, еще одно искажающее зеркало полноценности и единства поддерживаемое культурой, которая прославляет изображение и создает иллюзии целостности и красоты [6, стр. 414-416].

Привилегированная позиция, данная визуализации и визуальным фантазиям в психоаналитическом теоретизировании преградило путь телесным знакам и ограничило понимание телесной стимуляции, такой как прикосновение, звук, ритм, запах, резонанс и вибрация, так как они вписаны в телесные воспоминания характеризующие состояния существования схожие с внутриматочными. Конечно же, были психоаналитики, которые пытались соединить нефаллический, эмоциональный и телесный измерения бессознательной отнесенности, которое идет за визуализации я/другой, как Бион (материнская альфа функция), Винникотт (связь между матерью и ребенком), Кристева (Семиотик). Все же рассматриваются отношения диады мать-ребенок и появление унитарного субъекта через потери, и отделение, в бинарных категориях я/другой в эдипальной логике. Понимание «дифференциации в сосуществовании», части пограничного состояния между жизнью и нежизнью в пренатальности и беременности обеспечивает совершенно иное концептуальное пространство[6, стр. 419]. Материнское тело, как два в одном, выступая в качестве модели для всех субъективных отношений, показывает как каждый из нас, являясь субъектом в процессе, никогда полностью не является предметом своего собственного опыта.

1.2. Зависть к матке как преэдипальное желание

Психоаналитики женщины, которые впервые оспорили идеи Фрейда о зависти к пенису и первичности визуализации привлекли внимание к сенсорным регистрам, которые выходят за рамки визуализации, с ударением на прелингвистических состояниях существования. Фрейд концептуализировал желание матки как выражение первичного нарциссизма определяемого желанием полной заботы, защищенности от чрезмерных желаний, и обеспечиваемого психическим ощущением безопасности вне эдипальной логики (во французском языке слово беременность, enceinte, означает защитный и круглый забор/стену). В таком ракурсе матка становится местом, где возвращение в состояние покоя закрепляется в биологическом опыте, когда неразделенность между субъектом и объектом была возможна; состояние, в котором расстояние между аутоэротизмом и нарциссизмом не существовало. Ференци утверждал, что коитус отражает мужское желание возвращения в материнскую матку, состояние блаженства и безопасности. Для Отто Ранка рождение запускает травматическую сепарацию – я/не я – от внутриматочного экстаза, за которым следует длиной в жизнь желание возвратиться в рай и первичное удовольствие. Для него травма рождения становится базисом позднейших тревог и страхов, больших, чем эдипальная травма. Мы все испытали эту внутриматочную жизнь и страдали от потери симбиотического состояния, но только женщины имеют шанс заново испытать это состояние через их собственную беременность. Мужчины справляются с этой нарциссической раной, разделяя опыт беременности и деторождения, обращаясь к мистицизму для того, чтобы испытать подобную матке «нирвану» или создавая иллюзорные параноидные фантазии о беременности, саморождении, как описывал Фрейд в изучении случаев Маленького Ганса и Доктора Шребера. Эти взгляды на матку выражают меланхолическую привязанность к идеализированной целостности и благополучию (покою), фундаментальное состояние существования, которое все мы знали и в которое жаждем вернуться. Идеализация жизни в матке может быть понята, как реакция, особенно у мужчин, к соревновательному, холодному и материалистичному современному миру. Некоторые пациенты Кэтрин Сильвер рассматривали терапию, как фантазийное возвращение в матку, пространство, где преэдипальная связь может быть пережита снова. То, что они находили в этом пространстве матки/терапии, однако, далеко от нирваны, это эмоциональное пространство взаимосвязанности, где скрытые тенденции кастрационных страхов и агрессивных желаний смерти перемешаны с материнской и женской идентификационной субъективизацией [6, стр. 422].

Зависть к матке связывает могущественные символические сообщения преэдипальных желаний объединения и разрушения. Когда представление о матке, как сильно катектированном органе, интернализировано, оно может стать навязчивым, как место непригодного и импульсов разрушения. Мелани Кляйн и Ривьер разрабатывали детально эту связь в своих исследования детских желаний обладать и разрушить материнскую грудь и внутренние органы. Во время беременности этот импульс транслируется в бессознательные страхи об уничтожение своих собственных внутренностей и потребность защищать «заботящуюся» от «опасной» частей себя/матери (другого) отношений. Майкл Эйген сообщает, как беременная пациентка боялась «что она отравляла своего ребенка, и менее сознательно, что ее ребенок отравлял ее».

Наполненность или пустота эротической груди и наполненность или пустота матки являются сильно катектированными. Матка никогда не бывает пустой: она наполнена заблуждениями, желаниями и, возможно, мечтами. Пациентка Кэтрин Сильвер была вовлечена в комплекс эмоционального танца любви/ненависти годы, пытаясь забеременеть. Когда она преуспела, с помощью репродуктивных технологий, она старалась контролировать своего психоаналитика агрессивно, показывая свою силу (ре)продукции и фантазирую о своей способности сделать ее беременной. После рождения ребенка она испытала сильную нарциссическую регрессию, которая приняла паранойяльный поворот. Пациентка хотела, чтобы о ней полностью заботились, и боялась быть брошенной, переживая в тоже время состояния террора при мысли, что ее ребенок будет украден психоаналитиком, ее терапевтом и/или другими заботящимися о нем людьми. Внутри ее параноидной фантазии ее любовь и ненависть к терапевту были расколоты и заморожены, не оставляя психического пространства для колебаний и перенастройки, что привело ее к завершению лечения. В какой-то степени беременность и рождение ребенка возобновили близость с депрессивной матерью и первичными гомосексуальными связями, которые уничтожили жизнь лечения. Такие желания разделения себя/другого продолжаются на протяжении всей жизни, часть колебания между потребностью уничтожать и потребностью восстанавливать, в движении приносит как креативные энергии, так и зависимость от жадности и зависти.

Различные понимания матки как биологического и психического пространств подчеркивают исчезновение расстояния между субъектом и объектом, «плохой» грудью и «хорошей» грудью. Матка концептуализируется как пространство, где гендер еще должен быть кристаллизован, и аутоэротизм процветает (плод/ребенок иногда появляется из матки сосущим палец или держащим пенис). В таком внутриматочном пространстве телесные воспоминания отделены от маскулинного желания, в нем встречается превербальное и символическое. Для Кристевы уход от нефаллического языка к поэтическим интуициям и искусству является путем входа в глубокое основание печали и чувствительности, где переживание потери становится утешительным и самовосстанавливающим скорее, чем патологическим.

Как отражено в фильмах внутриматочная жизнь это плавающее, невесомое пространство с отфильтрованными физическими ощущениями и чувствованием через материнское тело. Это пространство вне социального времени и без доступа к воспоминанию и репрезентации прошлого. Эттингер говорит о таком пространстве, как не имеющем абсолютной сепарации и полной симбиотической ассимиляции/растворения, это пространство соприкосновения между неизвестными частями-субъектами. Такая концептуализация, которая преодолевает бинарные формулировки и фокус на расколах и сепарациях, это путь переосмысления современности и психоаналитической теории. Но прежде всего, необходимо понять отношения между проектом модерна и завистью к матке.

Близкие друзья. Сезон 1.

«Queer As Folk» или «Близкие друзья» - культовый американо-канадский сериал, созданный на основе одноименного британского сериала, ремейк, выдержанный в стиле «Секса в большом городе». Вот только главные действующие лица «Близких друзей» – четверо мужчин, настоящих друзей, являющихся гомосексуалами. Совершенно разные, по-настоящему живые персонажи мгновенно очаровывают зрителя и забирают его в свой мир, показанный без прикрас и ложной стыдливости. Это мир отношений: дружбы, секса, любви, поддержки и заботы. Это несовершенный мир, где есть наркотики, измены, страхи и несправедливости. Это тот же самый мир, в котором живем все мы, только намного более сложный, ведь мир никогда не позволит геям забыть, что они отличаются. Он будет презирать их, обзывать, дискриминировать, отвергать, поступать с ними жестоко… Надо отдать должное сценаристам, что здесь не будет никаких преувеличений, глупого пафоса, все показано так, как есть.

Без лишней конфронтации натуралов и геев, но и, не сглаживая углы. Более того, сам гомосексуальный мир показан без розовых очков, со всеми стереотипами и страхами геев, мешающими им жить. Не зря сообщество считает этот сериал самым ценным, правдиво отображающим положение вещей. Великолепная игра актеров заставляет полюбить персонажей буквально за несколько серий, им невозможно не сопереживать, невозможно не огорчаться и не радоваться вместе с ними, их друзьями, родными и любимыми. Сериал на сто процентов взрослый, здесь откровенные постельные сцены и мат – само собой разумеющиеся вещи, и в этом также заключается невероятная честность «Близких друзей». Посмотрев «Queer As Folk», вы не останетесь прежними, вы посмотрите на мир по-другому. И не только на мир геев, которые покажутся вам такими же людьми, как и вы, если раньше вы думали иначе, но и на ваш собственный мир. Потому что этот сериал бесконечно мудр, он учит нас не сдаваться, прощать, любить и быть верными самим себе.

Одинокий мужчина


Наверное, одно имя режиссера фильма «Одинокий мужчина» определяет все. Том Форд снял кино достойное его дизайнерских творений, воистину, талантливый человек талантлив во всем. Каждый кадр картины – услада для глаз и ушей. Красота, эстетика, изящество в каждом моменте. Каждая фраза краткая и емкая. Каждый диалог наполненный, осмысленный и глубокий. Кино показывает нам один день жизни мужчины, пережившего смерть любимого человека, с которым он прожил 16 лет. Один день, который он запланировал, как последний. Он тщательно готовится покончить с собой, не в силах терпеть невыносимую боль утраты, но что-то в глубине души отчаянно продолжает цепляться за жизнь, которая не устает подбрасывать главному герою неожиданные встречи, приятные мелочи, душевные разговоры, за которые он бы смог зацепиться, чтобы остаться в живых.

Эти моменты режиссер в буквальном смысле подкрашивает, он добавляет фильму яркости, как будто показывая нам с вами, как сильно краски мира зависят от нашего восприятия. Волосы соседской девчонки становятся цвета налившейся пшеницы, голубые глаза студента сверкают, как звезды, а губы случайных встречных наливаются алым цветом. Красота жизни, ценность мгновений, дружба, поддержка, любовь… ради них стоит жить. Вот только со смертью не поиграешь, она приходит тогда, когда считает нужным, и забирает даже тех, кто отчаянно хочет жить. Прекрасный фильм! Драматичный и комичный, чувственный, умный и невероятно эстетичный.