May 28th, 2014

Аттестация рабочих мест по условиям труда

Никто не станет спорить с утверждением, что качество работы во многом зависит от условий труда. Человек должен работать в комфортных условиях, если же он работает на опасном производстве, то должен быть максимально защищен. Проверкой рабочих условий занимаются специальные аттестационные комиссии, которые привлекает руководитель аттестуемой фирмы. Согласно http://uc-vrn.ru/attestacija_rabochih_mest/, аттестация рабочих мест по условиям труда проводится отнюдь не каждой организацией, а только имеющей на это полномочия. Конечно, аттестационная комиссия должна быть абсолютно независимой, никак не связанной с руководством фирмы, которую аттестуют. К аттестации необходимо подходить со всей серьезностью и тщательно готовиться, чтобы соответствовать требованиям. Ведь это не только гарантия безопасности сотрудников и производственного процесса, но и качество работы, неизменно отражающееся на доходах фирмы. Более того, не соответствие требованиям закона может повлечь за собой ответственность: штрафы, прекращение работы предприятия и другие санкции.

Дорогами Украины. Крым. Фиолент.

Мыс Фиолент, расположенный на юго-западном побережье Крыма, в Балаклавском районе Севастополя, имел много имен, как и все на этой земле. Когда-то этот мыс назывался Партениум или мыс Девы, ведь по легенде именно сюда Артемида унесла Ифигению, дочь царя Менелая, который ради успеха в троянской войне согласился принести свою дочь в жертву богам.

Затем он назывался мысом Святого Георгия, который по преданию явился греческим морякам, терпящим кораблекрушение в этих местах. Выжившие, благодаря покровительству святого, моряки основали в 891 году на скалах восточнее мыса монастырь, который назвали Свято-Георгиевским. Именно поэтому татары называли Фиолент Манастыр-Бурун, где «бурун» означат мыс. Известно и другое татарское название этого прекрасного мыса – Феленк Бурун или Тигровый мыс. Породы на обрыве берега – это полоски желтого известняка и черного трахита, напоминающие тигриную шкуру.


[Spoiler (click to open)]

Само название Фиолент является спорным, специалисты не устают дискутировать, как правильно писать название мыса: Фиолент (как закрепилось в традиции), Фелент или Феолент? Конечно же, у каждого варианта есть свое толкование! Версия с написанием Фелент восходит к татарскому варианту Феленк Бурун или к турецкому слову феленк, означающему скат для спуска судов на воду. Вариант написания «Феолент» имеет более красивое обоснование, ведь «фео» по-гречески «Бог», а «лент» означает земля или край. Таким образом Феолент – это «божественная земля» или «Божья страна».








Некоторые ученые предполагают, что название это появилось во времена генуэзского господства, а потому происходит из итальянского, где есть слово violente, что означат «неистовый», а значит, мыс должен называться Фиолент. В конце 18-го века, когда Крым еще не был присоединен к России, тут еще жили монахи, которые хранили древние знания. Известно, что они по-разному называли свой монастырь, скалу в море и сам мыс. Последнее упоминание о мысе в это время, записанное картографом Федором Черным, звучит, как Феалентъ. Но вскоре монахи Константинопольского патриархата покинули Крым, унеся с собой разгадку происхождения названия этого прекрасного мыса. Постепенно за мысом и участком побережья около 10 километров длиной закрепилось название Фиолент. Что ж, значит, быть ему «божественной землей».








Сейчас Фиолент застроен дачами и коттеджами, каждый стремится построить дом в «Божьей стране», даже пренебрегая здравым смыслом и элементарными правилами безопасности, стараясь урвать кусочек поближе к берегу. Но берег нестабилен, сыпуч, подвижен. Именно поэтому в этих местах в мае отдыхают только отчаянные ребята с рюкзаками, готовые спускаться по песчаным скатам ради изумрудной воды. Есть несколько облагороженных спусков по бетонным ступенькам, но не каждый осилит спуск в 785 ступеней, а тем более, подъем. Конечно, летом картинка меняется, из Балаклавы ездит катер, что, конечно же, не может радовать, как местных жителей, так и тех смельчаков, которые покоряют Фиолент собственными силами.

Неизвестные художники из далекого Перу

Индейцы очаровали меня еще в детстве, когда я даже не знала, что они бывают североамериканские и южноамериканские, когда понятия не имела, чем отличаются, к примеру, культуры Меса Верде и Чичен-Ицы. Чем больше я узнавала об индейцах, тем больше ими очаровывалась. Они все невероятно разные, эти народы, объединенные нами одним словом «индейцы», но все совершенно удивительные. После увлечения тольтеками настала пора восхищения инками, создавшими, подобно тольтекам, некогда огромную империю, объединившую разные индейские народы.

Культурное наследие инков живо и по сей день в таких странах, как Перу, и мы можем к нему прикоснуться через живопись! Например, купить живопись в Санкт-Петербурге, созданную талантливыми перуанскими художниками можно в галерее Арткартина. Вы только посмотрите на эти насыщенные цвета, на восхитительные экзотические пейзажи столь далекого от нас мира, который всегда будет окутан какой-то тайной. Не менее замечательны портреты перуанских детей художника или художницы из Перу, имени которого/ой я не знаю, продающиеся в галерее. Одетые в национальные костюмы, они смотрят на нас с картин по-детски пронизывающими душу черными глазами. Уверенна, что такие картины сделают интерьер уникальным, привнесут в него немного очарования далекой Латинской Америки. С удовольствием бы себе такие приобрела!

Кэтрин Сильвер. Зависть к матке. Продолжение.

Продолжение психоаналитической статьи Кэтрин Сильвер, переведенной мной с английского языка в аццких муках, а потому все-таки выкладываемой сюда, в блог, вопреки его явно не подходящему формату. Первая часть тут. Всем интересующимся приятного чтения, остальные могут идти мимо, и даже лесом.

2. Зависть к матке и проект модерна

Современность, организованная вокруг идей Просвещения о рациональном мышлении, сдерживаемом эго и распространением визуальной технонауки, ожесточила расстояние между объектом и субъектом и провозгласила изолированный, идеализированный и цивилизованный взгляд на человека и оставила мало ответственности перед Другим. Проект модерна, структурированный вокруг параноидных проекций зависти и нарциссизма, основан на потребности доминировать над внешним и внутренним пространством и регулировать существование виртуальных/будущих популяций [7, стр. 131]. Матка, как пространство потенциальностей, является средством производства тел, а также оспариваемой территорией магических излияний, научных экспериментов и государственной силы.

За стремлением цивилизовать матку спрятан страх женской вагины, как источника эротического удовольствия. Репродуктивные технологии стараются управлять сексуальностью, увеличивая контроль над женскими телами. Медикализация матки и союз репродуктивной науки с милитаристской технологией являются проектами современности. В патриархальных обществах магическая связь между сексуальностью и репродукцией регулировалась через ритуалы, такие как женское обрезание. В современных обществах скрытая связь между вагиной, как источником удовольствия и маткой, как источником репродукции привела к переопределению беременности как «болезни» подлежащей леченью докторами в условиях больниц.

С современной наукой, матка становится местом меньшей мистики, большей видимости и научного лечения. Лазерные лучи, ультразвуковые технологии, манипуляции с ДНК и техно-научная визуальная культура изменили матку, как тайное, тихое и магическое место, на место явных научных манипуляций. Взгляд на матку, как тайное пространство был заменен комплексом пониманий взаимосвязей, иногда смертельных, между матерью и ее зародышем, где происходит борьба за питательные вещества, как показано в экспериментах о том, как плацента агрессивно отращивает кровяные сосуды, которые вторгаются в ткани матери, чтобы извлекать питательные вещества. Ученые продемонстрировали молекулярно-генетические шаги, посредством которых воспоминания объединены через генетическую адаптацию. В таком пространстве то, что мы наблюдаем, это биогенетический конфликт между поколениями и передача телесных воспоминаний с глубокими бессознательными корнями, которые выходят за традиционные взгляды на отношения зародыш - материнское тело. [Читать дальше]

Использование современных технологий, таких как ультразвук и визуализация зародыша породили чувства насильной связанности с «не рожденным ребенком». Эти технологические практики в больницах и офисах докторов являются путями «гуманизировать» зародыш, ведущими к бессознательному эмоциональному прикреплению через силу визуализации, что делает решения сделать аборт более сложными. Такие медицинские практики, поддерживаемые государственными законами и поощряемые культурными ожиданиями, рассматривающими связь между матерью и ребенком, продвигают консервативную политическую повестку дня вокруг «культуры жизни», которая фактически ослабляет выбор женщин касательно результата их беременностей [8, стр. 231-232].

В политических понятиях зависть к матке может быть понята, как желание правительства контролировать будущие (ре)продукции отобранных человеческих существ – рабочих, солдат и т.д. (как, к примеру, нацистская попытка создать высшую арийскую нацию). Как хорошо показал Фрейд, матка, как воображаемое пространство, использовалась, чтобы мобилизировать нарциссическое желание и перенести личные социальные тревоги на социальный порядок. Сегодня, извлечение яйцеклетки из матки и создание банков спермы, которые объективируют части тела, обеспечивают «будущее», которое вписывает мужской нарциссизм в политическую и фаллическую экономику желания бессмертия. Потребность контролировать материнские тела и отреагирование эротических желаний работают в этом случае. Прежде чем идти дальше в аргументации, рассматривающей матку и зависть к матке, как политизированный аспект контроля в современности, необходимо сравнить западные развитые нации, где контроль над женскими телами все больше бюрократически и идеологически управляем, с беднейшими местами в мире, где жизнь, особенно жизнь ребенка, не является ценностью само собой разумеющейся. В последнее время политизация матки принимает форму насильственных, сексуально заряженных и смертоносных атак, использующих матку, как оружие против наиболее уязвимых слоев населения.

В технологически развитых и компетентных экономических системах, таких как Соединенные Штаты, беременность/полная матка определяется (ре)продуктивными правами (государственный контроль беременности и женских тел), которые касаются вопросов личного выбора и правами приватности. Несмотря на успех женщин в социоэкономических сферах последние десятилетия, защита репродуктивных прав и сексуальных выборов для женщин были оспорены и находятся в опасности быть потерянными. Те же самые процессы, к слову, имеют место в контроле над сексуальностью геев, лесбиянок, транссексуалов, бисексуалов и заключенных. Государственный контроль над сексуальностью (навязывающий гетеро - нормативность) и ограничение репродуктивных прав (права на аборт) усилились, подталкиваемые религиозными паранойяльными идеологиями вместе с капиталистическим рыночно управляемым поиском еще более искушенного технологического развития репродуктивных технологий. Такой контроль дает больше преимуществ политической элите, в большей мере, из классов уровня выше среднего и богатым людям при подвергании опасности и принесении в жертву более бедного населения. Кэрол Сэнгер, адвокат в колумбийской юридической школе, показал как в Соединенных Штатах под прикрытием защиты детских жизней через законы о детской безопасности, произошло переопределение, которое связывает аборт с убийством ребенка. Риторика, использованная чтобы контролировать матку, заключалась в усилении «культуры жизни», решительно ограничивая и делегитимируя выборы, открытые беременным женщинам, касательно контроля их тел путями, которые вовлекают комплексное взаимодействие семейных ценностей, технологии и законов. Бедные женщины являются особенной целью такого контроля. Все же мы также видим бессознательное коллективное сопротивление социальному контролю сексуальности и политическим манипуляциям с маткой. Во многих постиндустриальных обществах, таких как Италия, Ирландия, Япония, нормы фертильности падают ниже уровня замены. Не отрицая роли материальных и экономических принуждений в контролировании размера семьи, можно утверждать, что наблюдается форма коллективного бессознательного сопротивления.

В Японии, стране с одним из самых высоких стандартов жизни и самым низким уровнем фертильности, правительство старается поощрять большие семьи, но без особого успеха. Несмотря на центральность семьи в японской культуре, женщины снижают свою фертильность. Возможно, женщины в Японии отказываются подчиняться социоэкономической системе, которая лишает их полноценного участия в экономике, завлекает их в домашнюю жизнь и делает их частью семейной наемно-рабочей системы, направленной на увеличение производительности компаний и прибыльности за их счет. Используя формулировку Кристевы, женщины, как кастрированный Другой, не имеют равного допуска к символическому порядку вокруг Закона Отца. Женская способность противостоять символическому порядку исходит из позиции «аутсайдеров», из которой женщины могут более легко сказать «нет». Их бессознательная сила исходит из ниспровержения отцовского порядка в опыте преэдипальных, нарциссических телесных переживаний, материнской зависимости и телесных удовольствий с их детьми в условиях отсутствующего реального отца/мужа в ежедневной семейной жизни.

В бедных странах, напротив, беременные женщины и их зародыши истощаются, проигрывая битву за питательные вещества, для того, чтобы воплотить фантазию о контроле над мифическим этнически чистым «материнством», которое функционирует за счет реальных живущих матерей. В этих странах отсутствие основных ресурсов, ограниченный доступ к медицинскому оборудованию и политические манипуляции сексуальностью (секс-торговля и распространение СПИДа) воплощают финансовые, политические и эротические потребности немногих за счет порабощения и эксплуатации остального населения. То, что мы наблюдаем это использование биополитики для маргинализации, наложения штампов незаконнорожденности и уничтожения населения во имя этнической, расовой и национальной борьбы за коллективную личность. Параноидный бред и коллективное отреагирование, вовлеченные в этот процесс, одновременно создают и уничтожают группы, переплетая сексуальные желания, чрезмерные удовольствия, доминирование и деструктивность, поддерживаемые рациональным использованием технонауки и военного аппарата. Боллас описывает эти формы коллективной паранойи как фашистские состояния ума: «Что является тем мужским материнством, на которое ссылается Муссолини? Разве это не лагеря смерти, где живущие принесены в контейнеры, лишены своей культуры, своих любимых, своих взрослых характеров и превращены в странные зародыши, в конечном счете, для того, чтобы быть убитыми в этой смертельной матке?» [9, стр. 205].

Контроль над маткой с помощью насилия и доминирования сегодня происходит преимущественно в бедных развивающихся нациях через массовое насилие, как части этнической чистки в Южной Африке, Боснии и Судане (Дарфур), к примеру, где бессознательное переплетение параноидного сексуального желания и деструктивности делает матку потенциальным политическим оружием в неуловимом и психотическом поиске коллективной (племенной/национальной) идентичности. Как показала трагедия в Дарфуре, матка, особенно молодых женщин, становится территорией одновременно захвата и уничтожения, местом геноцида будущих поколений. Насилие над женщинами для политических целей или в сфере потребления удовольствий, как в секс-торговле, порождает круг ярости и стыда, который оказывает влияние на душу всего сообщества: «Стыд как болезнь души оставляет женщину/мужчину обнаженным, побежденным, отчужденным и недостойным» [10, стр. 146-147]. Стыд терроризирует индивидов и группы, которые никогда не смогут избежать психического шрама такого травматического опыта. Стыд и желание смерти содержатся в травматизированной матке, полнота которой и видимость распространяют волны террора и позора на ближние и дальние земли.

Это хорошо иллюстрирует фильм «Черепахи умеют летать» иранского режиссера Бахмана Гобади о детях Курдистана накануне американского вторжения, протагонист, полный сил мальчик по прозвищу Сателлит, влюбляется в обаятельную девушку, которую последователь Юнга мог бы понять как его аниму. Когда фильм разворачивается, мы видим, что она и ее брат заботятся о маленьком мальчике, оставшемся без родителей из-за войны, и мы видим флэшбэк, в котором солдаты Садама Хуссейна насилуют ее. Она боится, что мальчик будет заклеймен, когда вырастет, а ее запятнанное положение, как жертвы насилия, будет преследовать ее всю жизнь. Сказать, что она зла на свою судьбу было бы преуменьшением. Смесь гордости, злости, отчаяния, стыда, вины, безнадежной красоты – тяжесть того, как работает общество или как не срабатывают его законы, войны, слепоты, беспомощной силы, детей без родителей, живущих в пещерах и заброшенных машинах, жизнь слишком тяжелая и невозможная. Глядящая вперед надежда Сателлита побудила в ней еще большее отчаяние, и она убивает ребенка и себя. Символ жизни становится символом смерти. Лучшее и худшее вместе одновременно.

Гобади отображает версию чего-то настоящего: ужасные условия жизни, социальное игнорирование, социальное давление, больные предубеждения о человеческой душе и теле, насилие, чувство изгнания, унижение, забота, боль того, что мы делаем по отношению друг к другу. Все это в красивейших горах, окружающих людскую порчу. Стремление героини к смерти – это что-то реальное внутри нас, суицидальный импульс, который более универсален, чем мы стремимся думать. Фрейд назвал это стремлением к смерти и сделал его квази-биологическим, шаг, который был дескредитирован.

Сателлит был полным энергии, продуктивным аспектом личности, организующим бездомных детей для выживания, с помощью работы и любви. Девочка, которая убила ребенка и себя является чем-то опустошенным в нас, чем-то, что не стоит лицом к жизни, тем, что, в конце концов, поддается травме и чувству невозможности. Она топит ребенка и прыгает с красивого утеса.

Научно-фантастические фильмы такие как «Внутреннее Пространство» Спилберга показывают паранойяльный, но не такой уж нереалистичный, взгляд на попытку контролировать внутреннее пространство семейной жизни через жизнь зародыша. Во многих научно-фантастических фильмах состояние мужской материнской заботы (т.е. политической сущности пытающейся вытеснить материнские тела из диадической связи) репрезентирует попытку взять на себя функции материнской заботы путем игнорирования материнского тела, отделяя плод от материнской матки, и возвращая его обратно с помощью технологического волшебства в королевстве эдипальной логики под авторитетом отца [11, стр. 90-92]. В этой научной фантастике паранойяльное состояние мужской материнской заботы, военное технологическое развитие используются для того, что завоевать матку и сохранить подверженного опасности зародыша во внешнем пространстве. В этой схеме скрытая цель государства увеличить возможность реализации авторитета отца таким способом, чтобы в домашней жизни материнское тело сделать несущественным.

Психоаналитическая теория была сформирована в проекте модерна, и в свою очередь содействует ему, так как имеет дело с концептуализацией материнского тела и гендерных отношений. В этом смысле она не нейтральна. Она основана на видении связанного «Я» организованного вокруг конфликтов, расколов, отделений и потерь как части символического порядка, который оставляет мало места для этической ответственности. В этом месте к теоретическому исследованию можно присоединить личную историю. Кэтрин Сильвер описывает горе, выходящее далеко за рамки выражения эдипальной борьбы. Горе, которое затрагивает сферы, где границы идентификации сливаются с чувствами глубокой печали и тоски по матери. Эта нарциссическая регрессия привнесла воспоминания об отношениях Кэтрин с ее матерью, которые всегда были близкими, возможно даже слишком, и попытки Кэтрин забеременеть сделали их еще ближе. В это время ее матери пошел восьмой десяток, а Кэтрин четвертый, возраст ее матери, когда она была рождена. Кэтрин была зла на систему, которая подвела ее, на бесполезные репродуктивные технологии, которые она пробовала, на мужчин, которые дистанцировались от нее, и, конечно, на свои собственные агрессивные навязчивые страхи. Когда она жаловалась на свою неспособность зачать, ее мать взяла ее руки в свои и сказала: «У тебя есть я! Я твой ребенок». В ее голосе не было осуждения, не звучал совет и какие-либо требования. Тогда, как описывает Кэтрин Сильвер, она не поняла, что значили эти «магические» слова. Ее первичной реакцией было услышать их как просьбу заботиться о матери, как она заботилась бы о ребенке, так как ее физическая сила и зрение ослабевали. Забота о матери в ее пожилые годы была ее обязанностью как дочери, и Кэтрин пыталась понять, как это связано с ее неудавшимися попытками забеременеть.

Позже она обнаружила связь. Ее мать не просила ее заботиться о ней; она соблазняла Кэтрин испытать глубокую связанность слияния и сепарации, которую может дать материнство. Она не просила, чтобы Кэтрин делала что-то для нее, но предлагала ей поле эмоциональной игры, которая касалась их обоих. Она говорила ей: «Используй меня, как объект любви». Предлагая свое тело ее заботе – прикосновение, кормление и уход за ней – она сочувствовала страданию дочери и ее желанию. Идея материнской заботы о матери, разделения фантазии о матке с ней была мощным эмоциональным опытом. Невербальным путем они создали пространство, где звуки (смех и музыка) и физический контакт стали центральными в коммуникации. Колыбельная матери Кэтрин «Я твой ребенок» позволила ей вытеснить свою заботу о физическом материнском теле с репродуктивными функциями полем привязанности к силам жизни, где границы между телами становятся открытыми и пористыми. Смерть и желания смерти, конечно, уже таились в Кэтрин и ее матери таким образом, что создали дополнительное измерение к жизни, позволяя глубокую эмпатию и сострадание. В то время Кэтрин не понимала и боялась видения своей матери сложности и разнообразия эмоциональных эффектов в заботе о матери/другом. Она описывает этот опыт, как движение от конкретности слов к разделяемому переживанию бытия. Негодования Кэтрин и гнев на «неудачу» своей матки, недоверие к социальной системе, злость на мужчин/отца и страх ее собственных креативных желаний стали постепенно меняться через много лет анализа через признание и принятие подарка матери Кэтрин – эмпатии и приобретения чувства изменчивости [6, стр. 423]. Именно это принятие ответственности по отношению к Другому как части этической субъективности в психическом пространстве, где границы между личным/политическим, собой/другим, мужчиной/женщиной растворены достаточно, чтобы создать креативное напряжение.

Заключение

Возвращаясь к креативным процессам в/в-между/вокруг матки, необходимо уйти от тотального взгляда фаллоса и зависти обладать видимыми и скрытыми вещами – пенисом/фаллосом или маткой – к мечтанию о матке как силе жизни, обособленной от конкретных тел. Такой подход не рассматривает зависть к матке, как оппозицию зависти к пенису. Он поворачивает нашу мысль от переживания раскола, столкновения с недостатком или потерей, к переживанию двойственности и разнородности желания, которое выглядит как возможности, а не бинарности. Пренатальные и внутриматочные состояния используются здесь как концептуальная модель для понимания новой парадигмы со-появления субъективности как часть-объекты и часть-субъекты, следуя работам Эттингер – феминистского психоаналитика и художницы – которая указывает на реконцептуализацию субъективизации вокруг идеи маточной формации разделяемых пограничных пространств, которые дополняют различные смыслы приложимые к фаллосу. Используя ее собственные слова: «Внутриматочная фемининная/пренатальная встреча репрезентирует, и может служить моделью, маточной формации субъективизации, в которой частичные субъекты, состоящие из со-появляющихся «Я» и «не-Я» одновременно живут в разделяемом пограничном пространстве, отличая друг друга, но во взаимном игнорировании, и разделяя их смешанный разнородный объект». Такой подход обеспечивает взгляд на субъективность, который выходит за формулировки Фрейда и Лакана, не отрицая их. В своей модели Эттингер деконструирует идею единства, целостности, предистории и эго как отдельных процессов. Маточная формация, представленная маткой, описывается как женское первичное измерение транссубъективной бессознательной связи, существующей прежде смотрящего фаллоса. Происходит сдвиг фокуса с визуальной метафоры властных отношений к событийности, со-появлению и со-воздействию частичных себя в процессе сепарации, вдоль общих границ без четкого разделения и сепарации Я/другой. Особые формы соединения, которые появляются из такой пренатальности, отражают «первичное» женское отличие, которое обходит дихотомию маскулинности и фемининности. Эти состояния со-субъективности, которые появляются во внутриматочном пространстве, являются женским преломлением, которое находится как в женщинах, так и в мужчинах – переплетение аффективных и умственных нитей – которое опровергает мнение о едином и дискретном говорящем субъекте. Становление говорящего субъекта не происходит только через сепарации и разрывы, но через столкновение между неизвестными частичными субъектами в разделяемых пограничных пространствах в матке/матрице. В этой модели матка не контейнер или просто орган репродукции, но пространство, где субъективность формируется через со-появление. Такая разделяемая со-субъективность развивается через эротизированные отпечатки и следы памяти из матки, которые сохраняются в течение всего времени жизни в перекрещивающемся, отдающем эхом пространстве процессов слияния и сепарации. Эта ретеоретизация субъективности вокруг анализа пренатальных состояний имеет этический и политический подтекст. Она добавляет к фрейдовскому взгляду на проекцию, как защиту от внутреннего насилия в понятиях «мы против них», анализ Кляйн разрыва между «хорошей» и «плохой» грудью, или анализы интерсубъективности между граничащими субъектами. Модель со-появления предлагает взгляд на субъективизацию, как на процесс идентификации, основанный на «этике гостеприимности», где разделяемая ответственность резонирует в сочувствующем союзе с Другостью. Процесс со-появления, который продолжается в течение всей жизни, между часть-я и часть-мать/другой обеспечивает двусмысленные, противоречивые и множественные пути к связности. Это повышает способность к пониманию и принятию Другости, именно это, незнакомец, таинственная двойственность внутри себя, путь изменения деспотических бинарных разделений между я/другой, живое/неодушевленное, человек/нечеловек. При таком рассмотрении зависти к матке и материнства, наше понимание и чувства сдвигаются с фокуса визуализации к пространству транссубъективизации и со-появления, которые децентрируют эдипальную логику. Этот сдвиг вовлекает способность уйти от конкретных представлений, от фантазий о целостности, в поисках нирваны, и от желания господства и доминирования внутреннего над внешним пространством. Юлия Кристева отражает этот сдвиг к (дез)идентификации, разнородности и женскому преломлению, кладя в основание такой путь мышления: «Очевидно, Я есть всего лишь подобное кому-то еще: подражательная логика пришествия эго, объектов и знаков. Но когда я ищу (себя), теряю (себя) или переживаю эротически окрашенное наслаждение – тогда «Я» разнородно». Матка представляет собой пространство в-между, вместилище энергий и возбуждений, виртуальную матку, где проживают женские желания, дышащее пространство сонастройки и креативности, выходящее за рамки фаллического языка и гендера, которое выражается в эстетическом поле и особенно в психоаналитической встрече. Ранние психоаналитики, особенно женщины, понимали пагубное взаимодействие зависти, паранойяльных страхов и желания господства и доминирования над предположительно кастрированными субъектами и тем, что они символизируют. Нам необходимо выйти за рамки проекта модерна и совершить скачок воображения, чтобы признать мистику матки, отделенную от конкретных индивидуумов и коллективных тел. Колебание аффектов и энергий, которые происходят с со-появлением, могут вскрыть категоризацию «внутри/снаружи», отодвигая основанные на телесности субъективности зависти к матке в дающие жизнь потоки. Психоаналитические и социополитические представления начинают проявлять это изменение привязанности к чувству унитарной самости, бинарного мышления и территориальности. Говорящий субъект позиционирован через проникновение в пористые пограничные пространства в мире множественности и частичного столкновения с Другостью, которая может поддерживать чувство разделяемой ответственности.

Список литературы
1. Horney, K. (1932). The dread of woman. Internat. J. Psycho-Anal., 13:348-360, USA
2. Freud, S. (1919). The uncanny. Standard ed., 17:219-226, Austria
3. Mitchell, J. (2000). Mad men and Medusas: Reclaiming hysteria. New York: Basic Books (pp. 128-131), USA
4. Kittay, E.F. (1998). Mastering envy: From Freud’s narcissistic wounds, to Bettelheim’s symbolic wounds to a vision of healing. In N. Burke, ed., Gender envy (pp. 159-171). New York: Routledge, USA
5. Brennan, T. (1993). The foundational fantasy. In N. Burke, ed., Gender envy (pp. 286-295). New York: Routledge, 1998, USA
6. Silver, C. (2007). Womb envy: Loss and Grief of the Maternal Body. Psychoanalytic Review, 94 (3), June 2007, p. 414-416, 419, 422-423, USA
7. Brennan, T. (2000). Exhausting modernity: Grounds for a new economy. New York: Routledge, p. 131-135, USA
8. Silver, C. (2006). Leaking affections: A socio-psychoanalytic view. In N. Baueur – Naglin, ed., Cut loose (pp. 196-289). Piscataway, N.J.: Rutgers University Press, USA
9. Bollas, C. (1992). Being a character. New York: Hill & Wang, p. 205, UK
10. Tomkins, S. (1995). Shame and its sisters: A Silvan Tomkins reader (Eve Kosofsky Sedwick & A. Frank, eds.). Durham, NC: Duke University Press, pp. 146-148, USA
11. Сlough, P. (1992). The end(s) of ethnography: From realism to social criticism. New York: Peter Lang, pp. 90-92, UK

Роберт Шекли «Обмен разумов»


Нашла в семейной библиотеке сборник произведений зарубежных фантастов, выпущенный в далеком 1989 году в Ташкенте, который начинается с повести Роберта Шекли «Обмен разумов», а потому носит соответствующее название. Я давным-давно не читала фантастики, я вообще мало знакома с этим жанром: несколько работ Хайнлайна да Брэдбери – вот и весь мой читательский опыт. А тут такое многообразие: и Шекли, и Кларк, и Брэдбери, и Саймак, и несколько других неизвестных мне авторов! В общем, я решилась, достала книжку с полки и открыла первую страницу. За несколько часов я проглотила «Обмен разумов», так и не поняв, чем именно так заинтересовала меня эта повесть. Поначалу перед читателем предстает обыкновенная фантастическая история о путешествии на другие планеты, наполненная сатирой обо всем на свете. Автор смеется над бюрократией, религией, законами, силовиками, туристами, модой… Наверное, нет такого кусочка человеческого мироустройства, над которым не успел бы поиронизировать Шекли в своей небольшой повести. Однако, чем дальше, тем больше обыкновенная фантастическая история начинает превращаться в философскую притчу, а место юмора занимает сюрреализм, от которого кругом идет голова. Образы мелькают, как в калейдоскопе, и читателю все труднее становится понять, что же хотел сказать автор.

Произведение начинает казаться по-настоящему причудливым, даже странным. Некоторые темы легко считываются: важность критического мышления, значение собственного опыта и, вместе с тем, необходимость рефлексии над опытом, который может легко обмануть, и т.п. Однако общая идея схватывается с трудом. Лишь в конце автор приоткрывает карты, бросая ключевую для понимания повести фразу: «Люди по первому требованию отдают свое тело любому проходимцу, а свой разум — в рабство каждому, кто потребует». В фантастическом мире Шекли это происходит фактически, но разве в нашей реальности мы не «отдаем» свое тело и разум в плен чужим мнениям, чьим-то взглядам, каким-то идеям, не подходящим нам способам жизни. И не важно, будет ли это мораль, религия, философия, или какая-нибудь другая «культурная консерва», главное, что «большинство людей неспособны отстоять даже природные права на тело и разум, предпочитая избавляться от этих хлопотных эмблем свободы». Мы хотим быть рабами – и это самое страшное. Не знаю, нужно ли было говорить эту истину такими сложными словами, облачать ее в столь замысловатую форму. Я даже не знаю, какие именно впечатления оставила у меня повесть. Но это действительно интересный литературный эксперимент, который способен разорвать шаблоны на уровне подсознания. Первый фанастический опыт можно считать свершившимся успешно, буду продолжать ))

Авось еще послужат...

Думаю, что ни у одной меня главная проблема – это трубы. Как минимум, у всех жителей хрущевок, а как максимум, у всех обитателей старых домов. У всего есть свой срок жизни, а тем более он есть у металлических труб, которые уже давным-давно необходимо менять. И менять не просто на новые металлические трубы, а на альтернативные пластиковые, которыми уже давно пользуется весь цивилизованный мир. Надо сказать, что цены на пластиковые трубы, например, здесь, достаточно демократичные.

Воистину, замену старых труб на новые может себе позволить почти каждый. Даже и не знаю, почему я по-прежнему тяну резину. Наверное, потому, что пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Как-то так повелось, что деньги тратишь на всякие ненужности в надежде, что нужность еще немного потерпит. Но ничто не вечно, и очень плохо будет, если нужность резко перестанет терпеть и поставит меня перед фактом. И случится это, по закону подлости, конечно же, в самый неподходящий момент, потому что подходящий будет упущен. Надо завязывать с этой гнусной привычкой надеяться на авось, и взяться за разум и за канализационные трубы.